Это ощущение возникает словно бы поперек «картинки» спектакля, где ночлежный неуют тысячекратно усилен странного вида проволочными ограждениями, вызывающими ассоциации даже не с тюремными камерами, но с клетками в зоопарке. Либо — какой-то загон для «перемещенных лиц», некая резервация, в которой волей случая сошлись все эти «странники» без кола и двора, без прошлого и будущего. Ощущение временной стоянки усиливает возникающий временами стук колес где-то за стеной проходящего мимо поезда.

«Странные люди». «Бывшие люди». «Лишние люди». Эпитеты разные. Точка их приложения — одна, в ней, в этой «точке» — смысл. Люди. Быть может, оттого что создатели спектакля — компания столь давно дружеская, в общении их сценических персонажей — столько тепла. Невзирая на ссоры, крики, на драмы, смерти, на постоянную душевную боль.

Режиссер Александр КУЗИН, чья первая совместная работа с «Ведогонь-Театром» — «Царь Федор Иоаннович» — оказалась абсолютной художественной удачей (чему подтверждение — главные призы, полученные на фестивале в Омске); художник Кирилл ДАНИЛОВ является главным художником «Ведогонь-Театра», в значительной степени определяющий уровень его спектаклей. Вместе с актерской компанией, которую так настойчиво собирает и сплачивает Павел КУРОЧКИН, ни на секунду не прекращающий возводить свой театральный дом (Художник-Хозяин!), — все это, наверное, и позволяет собрать столь многолюдный и многосложный спектакль таким органично легким и динамично энергичным. Умным, содержательным, возвышенным, печальным, смешным…

Я не большой любитель дискуссий о том, какая театральная модель лучше: репертуарная либо антрепризная, ибо все всегда конкретно и вряд ли существуют пригодные на все случаи рецепты. Но в отношении «Ведогонь-Театра» с той молодой, но уже очень закаленной командой — открытой, творческой, нацеленной не на болтовню, но на дело (Дело!), — которая стоит в нем у руля, ответ абсолютно очевиден.

Компания

Александр КАЗАКОВ, чье кажущееся добродушее уютного патриархального дедушки делает представленного им Костылева еще более зловещим, по-настоящему жутким, ненавидящим все, что молодо, полно жизни и наделено тем будущим, которое ему уже не принадлежит. Знаменитая фраза «хороший человек должен иметь пачпорт» звучит в его устах очень неслучайно…

Васька Пепел Алексея ЕРМАКОВА — нагло-циничный, шикарно-победительный, слишком уж многоопытный для своих молодых лет и одновременно нежный и смущенный, и слышащий в непривычном Луке душевное бескорыстие, — то, что и позволяет ему именно Луку призвать свидетелем своего объяснения с Наташей. Свидетелем — свое-образным секундантом, одновременно адвокатом.

Александр БАВТРИКОВ — замечательный Лука! Не навязчив, сдержан, словно бы почти отсутствует, а какая за этим бешеная пружина и сила, и непререкаемость! Произносит свои простые истины именно так, как они написаны: просто.

Но завораживают они не только его соседей по неуюту сценической клетки, но и тех, кто удобно расположился в мягких диванах партера. Услышать такое полезно всем. Актер умеет говорить текст так, что услышан он отнюдь не только органами слуха — иными тоже. Бавтриков никакой не «старичишка» — напротив, ощущение сдерживаемой мощи, словно очень старается вести себя «аккуратно». Но главное, что мне в нем очевидно — право на эту роль. Потому что именно на Луку право иметь необходимо. То право, которое не предоставляемо ни режиссером, ни худруком. Только и единственно — собственной природой и собственным талантом. Собственной человеческой сутью. Оттого мы все, по обе стороны рампы, так его слушаем. Особое свойство его Луки — сосредоточенно-пристальные глаза. Этими глазами он всех слушает и слышит: «Понять хочется дела человеческие…».

Виталий СТУЖЕВ. Барон. Мне в голову пришли слова Арсения Тарковского, сказанные им о Мандельштаме: «Нищее величье и задерганная честь». Быть может здесь неуместно. И тем не менее. При взгляде на этого человека вопрос о том, были ли в его прошлом «кареты с гербами», кажется бессмысленным. Были!

Павел КУРОЧКИН. Ассоциация, возникшая в связи с Актером Павла Курочкина, намного более экзотична, чем Батист Жана-Луи Барро из фильма «Дети райка». Грустный, легкий, почти воздушный, почти бесплотный. Очень смешной — безмерно трагический. Дивно доверчивый, очень слабый и сломанный. Грандиозно прекрасный в том, как читает стихи, которые все-таки вспомнил; в том, как молча, недвижимым каменным, тысячетонным истуканом сидит готовый к тому, что сейчас он уйдет. В том — как уходит…

Вячеслав СЕМЕИН, резко сменивший привычный сценический образ симпатяги, весельчака и балагура; его Клещ мрачен, зол, растерян, смят жизнью. Ничего не осталось.

Бубнов Дмитрия ЛЯМОЧКИНА невероятно точный и «подробный» равно в демонстративном цинизме и в тщательно скрываемой пожизненной ушибленностью жизнью.

Петр ВАСИЛЬЕВ играет Сатина. Один из «главных» артистов «Ведогонь-Театра». Артист, к которому я привыкал очень долго (в чем ныне признаюсь, даже каюсь!): всегда резкий, хмурый, всегда на сцене некрасивый, он совсем не по-актерски, словно вовсе не желает «нравиться». Кажется даже, если он о чем-то подобном и думает, то исключительно «в обратную сторону»; что бы еще эдакое сделать, чтобы «нравиться» и речи быть не могло. И в Сатине он именно таков: почти неприятен, почти отталкивающ, нарочито груб, подчеркнуто циничен… Защита, которую этот человек, словно камуфляж, натянул на себя очень давно, оттого что очень давно понял: иначе — не проживет. Потому что именно он, этот прожженный циник и безбожник, в этом романтическом собрании (а оно именно таково, и в этом, быть может, причина изначального и непреходящего обаяния самой пьесы!) именно он самый большой и самый неисправимый романтик и есть. Стесняется, скрывает, но с сутью собственной совладать не может. В этом, Лукой «проквашенном» человеческом, именно он странным странником разбужен и разбережен больше всех. Словно Лир после таинственного исчезновения Шута (столь же незаметно ускользающего из шекспировской пьесы, как и Лука из горьковской!) остающийся обремененным — но и просветвленным! — открытым ему Знанием. Оно, впрочем, и раньше было ему ведомо, но словно бы задавлено и загнано в глубины, а странный странник, тенью своей осенивший миг его жизни, вызвал это Знание из подполья, словно бы вернув тому, кто уже почти готов был от него отречься.

Момент прозрения (пробуждения?) Сатина, происходящий за пьяным ночлежным столом, грандиозен оттого именно, что в этой компании он, Сатин, самый пьяный. И текст своего знаменитого монолога он произносит совсем не монологично — но резкими, неожиданными, взрывными пробуждениями из пьяного беспамятства. Моментами нежданных прозрений. Неожиданных, потому еще более драгоценных. Кстати, у Горького монолог Сатина так именно и написан, и актерская партитура исполнителя с идеальной точностью воссоздает всю прихотливость авторской пунктуации.

А в финале, когда вошедший Барон говорит о самоубийстве Актера, Сатин плачет. Беспомощно. Как ребенок.

Светлана ЛЫЗЛОВА играет Василису. Играет всевластной хозяйкой — при всем всевластии отчетливо беспомощной и уязвимой. Не менее других обиженной жизнью. Невзирая на хозяйскую поступь, равной с другими обитательницей ночлежки. По-женски невероятно обольстительная, она имеет все основания недоумевать: чем для Пепла нехороша? Чего не хватает? Понимает — когда не замеченная другими, слышит признания Пепла Наташе: той чистоты, которую уже не вернуть. Надо видеть в момент осознания ее лицо…

Зоя ДАНИЛОВСКАЯ. Наташа.

Начало II действия — мечты Наташи, одновременно трогательно-детские и какие-то почти старушечьи, что ли. И мечтами-то назвать — трудно. Глаза — потрясающие, слова — страшные. Ничего не ждет.

Наталья ТАБАЧКОВА неожиданна и непривычна в роли Насти. Не утонченная, предполагающая некую тайну и особость, а вот такая: простая баба, каких несть числа, мечтающая о счастье. Ни особости, ни тайны — оттого, быть может, и особенная.

Неизменное свойство спектаклей А.Кузина — подчеркнуто лишенные каких-либо внешних признаков «осовременивания» — они всегда неподдельно живые. Соединение классического текста, сегодняшнего актера и той интуитивно угадываемой точности интонации, в которой, при всей неуловимости и ускользаемости, самая суть и сокрыта, происходит в спектаклях А. Кузина без швов. Последнее, быть может, самое главное. В его спектаклях всегда слышна со сцены непререкаемая гениальность классики. Мастер!

Ю.ФРИДШТЕЙН, фото А.ЕВСЕЕВА